Пушкин как человек эпохи Возрождения

 

 

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа,» сказал Гоголь.

С этой цитаты, как известно, начал свою речь о Пушкине на заседании Общества любителей российской словесности Федор Достоевский. Цитата была выбрана не случайно, в течение всего выступления Достоевский подчеркивал русский дух и народность Пушкина, например, сказав:

«Никогда еще ни один писатель ни прежде, ни после его не соединялся так душевно и родственно народом своим, как Пушкин.»

Я думаю, и Гоголь, и Достоевский ошибались. Очень трудно назвать Пушкина явлением «русского духа», так же весьма сомнительно утверждение, что он соединялся душевно со своим народом. Да, Пушкин писал по-русски и про российскую жизнь, но в его мышлении и стиле явно чувствуется «западный акцент». Его творчество заметно ближе, скажем, к Шодерло де Лакло, чем к тем же Гоголю и Достоевскому, даже несмотря на то, что лучшие вещи Гоголя написаны на сюжеты Пушкина. И в дальнейшем, если поискать близких по духу Пушкину писателей, то в прошлом веке это скорее Борис Виан и Ремон Кено, нежели, скажем, Борис Пастернак и Евгений Евтушенко. Вплоть до самого конца двадцатого века мне сложно назвать хоть одно произведение в русской литературе, конгениальное творчеству Пушкина. Пушкин остроумен, легок, изящен, русская литература в целом же если не мрачная или унылая, то, по крайней мере, серьезная; Пушкин не моралист, а в русской литературе нравственные поиски служат основопологающим стержнем.

Но самым главным различием между Пушкиным и сонмом русских писателей последних двух веков является отношение к религии. Русская литература, как и русская цивилизация вообще, по своей сути православна, даже в советский период, утратив религиозность в прямом смысле слова, она сохранила главные христианские принципы любви и милосердия, Пушкин же к православию относился весьма иронично. Современные православные деятели это, кстати, очень даже хорошо понимают, вот что пишет о Пушкине, например, один священник:

«Увы, не понял он (Пушкин) глубины, красоты и величия истинного православия.»

Дело, конечно, не в понимании, Пушкин, умнейший человек, все прекрасно понимал, просто ему это было чуждо. Пушкин был европейцем, и не просто европейцем, поскольку европейцы тоже бывают разные, есть Вольтер, а есть и Паскаль, не просто европейцем, а порождением одной четкой эпохи в истории Европы, эпохи Возрождения. Этот замечательный период, один из лучших в мировой истории вообще, характеризовался многими чертами, Пушкину родными, из которых я в первую очередь назвал бы жизнелюбие. Прошло мрачное средневековье, которое сейчас, кстати, всячески пытаются обелить, доказывая, что все было не так уж и плохо, прошло, и снова можно было жить и радоваться, любить женщин и искусство, вино и философские диспуты. Вот это все, в отличие от «красоты и величия православия», на самом деле означающего покорное поклонение церковным догмам и правилам, действительно было Пушкину близко, в нем, как и в людях, живших в Италии в это счастливое для художников время, бурлила, по выражению Владислава Ходасевича, «жгучая радость жизни».

Но Возрождение – это не только и даже не столько веселье, хотя веселье воистину было одной из его главных черт, надо же, в самом Ватиканском дворце устраивались оргии – кому это не нравится, у того спрашиваю: а что, религиозный фанатизм или ханжество лучше? Смысл Возрождения заключен в самом его названии, это возрождение великой греко-римской цивилизации, за тысячу лет до этого грубо втоптанной в землю варварским ранним христианством. И Пушкин не был бы человеком Возрождения, если бы в его произведениях тоже не ожила бы античность – а она ожила, и не только в виде присутствия реальных персонажей той эпохи, таких, как Лициний или Овидий, но еще больше постоянных ссылок на ее основополагающую часть, греко-римскую религию. Обитатели Олимпа, Зевес и Феб, Вакх и Киприда, Амур и Эрот, и еще многие другие, это лучшие друзья Пушкина, к которым он постоянно обращается, с которыми сравнивает свою жизнь, от которых получает творческую энергию. Имена Венеры и Аполлона можно встретить в текстах Пушкина так же часто, как имя Иисуса Христа в романах Достоевского, или фамилии классиков марксизма-ленинизма в творениях советских специалистов по научному коммунизму.

 

«Блажен, кто веселится,

В покое, без забот,

С кем в тайне Феб дружится

И маленький Эрот.»

 

«Вот он! Вот Вакх! О час отрадный!

Державный тирс в его руках,

Венец желтеет виноградный

В чернокудрявых волосах.»

 

Или, хотя бы:

 

«Всевышней волею Зевеса

Наследник всех своих родных.»

 

Принимая один пантеон, целостная личность отвергает другой, конкурирующий. Так поступили наиболее смелые люди эпохи Возрождения, так повел себя и Пушкин. Как наследник Боккаччо и Аретино, он посмеивался над прожорливыми и сладострастными служителями церкви; но не только.  Ведь «глубина, красота и величие» христианства включает в себя и множество мифов, не более правдоподобных, чем греко-римские, но более скучных, елейных. Один из них, миф о непорочном зачатии, и высмеял Пушкин, и сделал это настолько талантливо, что только косностью и пуританством советской власти можно объяснить, почему она в своей борьбе с религиозным мракобесием не позвала на помощь Пушкина.

Я имею в виду, конечно, «Гавриилиаду», одно, на мой взгляд, самых блестящих произведений Пушкина. История про жену «плохого столяра», настолько хорошенькую, что она понравилась и богу, и архангелу Гавриилу, и самому Сатане, и со всеми с ними познавшей любовные утехи, настолько остроумна, что, если бы была в свое время включена в школьную программу, могла бы дать прививку от религии всем выпускникам; сейчас это, конечно, уже невозможно, а жаль, потому что половое воспитание по Пушкину, это вам не интернетовская порнография.

 

 

Воистине еврейки молодой

Мне дорого душевное спасение.

 

Поговорим о странностях любви.

 

Наконец:

 

Досталась я в один и тот же день

Лукавому, архангелу и богу.

 

Кстати, любовная сцена между богом и Марией тоже восходит к греческим мифам, только если Зевс посетил Леду в облике лебедя, то христианский бог удовольствовался птицей поменьше.

Чтобы закончить с темой религии в творчестве Пушкина, приведу еще одну цитату, которая, думаю, расставит все точки над и.  

 

Ты богоматерь, нет сомненья,
Не та, которая красой
Пленила только дух святой,
Мила ты всем без исключенья;
Не та, которая Христа
Родила не спросясь супруга.
Есть бог другой земного круга —
Ему послушна красота,
Он бог Парни, Тибулла, Мура,
Им мучусь, им утешен я.
Он весь в тебя — ты мать Амура,
Ты богородица моя!

 

 

Конечно, с возрастом Пушкин стал менее бесшабашным, в его творчестве даже появляется тема добродетели. Не думаю, что это пошло ему на пользу. Все-таки «Анджело», это только бледная копия далеко не самой интересной пьесы драматурга, которого мы по привычке называем Шекспиром. Нет в нем, и не только в нем, былой пушкинской резвости, былого темперамента. Можно даже сказать, что Пушкин к концу своей недолгой жизни слегка «обрусел». Но это совершенно понятно. Если ты беспрестанно находишься в одном и том же окружении, среди одного, православного народа, естественно, становишься слегка похожим на него. Пушкин ведь не разу не попал за границу, самыми отдаленными городами, которые он посетил, были Кишинев, Одесса и Эрзерум – почти что список советского экскурсанта.

И тут перед нами открывается огромное поле для фантазии. Что было бы, если Пушкину удалось бы выехать, скажем, в край

 

Где небо блещет

Неизчленимой синевой…

 

Где жил Торквато величавый,

Где Раффаэл живописал… ?

 

Представим себе Пушкина, входящего в Ла Скалу, чтобы послушать своего любимого, «упоительного» Россини, чьи ноты он себе заказал в Михайловское, и из «Сороки-воровки» которого позаимствовал одну сцену для «Бориса Годунова», послушать, так сказать, в оригинале, в исполнении лучших итальянских певцов и музыкантов. Он садится в кресло – а рядом с ним оказывается Стендаль. Вы думаете, у них не будет, о чем поговорить? 

Пушкин едет дальше, в Флоренцию, в Рим, чем он хуже Гете, нет, он не хуже, он лучше, талантливее, воочью видит произведения не только Рафаэля, но и Микеланджело, дель Сарто, Гирландайо, Боттичелли, Понтормо, Корреджо и так далее и так далее.

Он доезжает до жемчужины мировой цивилизации, до Венеции.

 

Адриатические волны. О, Брента!

Нет, увижу вас, и, вдохновенья снова полный,

Услышу ваш волшебный глас.

 

Вдохновенья снова полный…

Мы можем только очень приблизительно представить себе, во что могло бы вылиться это вдохновение, какие произведения мог бы еще написать Пушкин. Жил же пару столетий до этого некий молодой англичанин, из чей поездки в Италию впоследствии родились «Ромео и Джульетта», «Венецианский купец» и «Отелло»…

Правда, есть и другой пример, Баратынский. Но я не думаю, что с Пушкиным могло бы случиться такая катастрофа, потому что Пушкин, в отличие от Баратынского, был человеком южным, и в Италии почувствовал бы себя как дома. Правда, Юрий Лотман считает иначе, по его мнению, Пушкин – человек северный, но, я думаю, тут Лотман ошибается. Если Пушкин любил мороз и солнце, то не потому, что предпочитал их синеве неба и солнцу, а просто потому, что в нем было столько жизненных сил, что их хватало даже на то, чтобы любить русскую зиму.

Единственное, чего Пушкину в Италии, возможно не доставало бы, это русских женщин.

 

Отечество почти я ненавидел,

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством своим.

 

Впрочем, возможно, что он утешился бы итальянками.

А потом поехал бы в Париж и встретился бы с Бальзаком. И у них тоже было бы, о чем побеседовать, ведь они, ко всему прочему, почти что свояки…

Увы, всего этого не случилось. Пушкин, человек Возрождения, так и остался прикован к России.

 

 

Что нужно Лондону, то рано для Москвы.

 

К чему стадам дары свободы?

 

Я стал умен, я лицемерю –

Пощусь, молюсь и твердо верю,

Что бог простит мои грехи,

Как государь мои стихи.

 

 

Что осталось Пушкину, изо дня в день исполняющего скучнейшие обязанности камерюнкера? Воспоминания.

 

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна

Толпою нимф окружена,

Стоит Лопаткина…

 

 

Нет, я не оговорился. Истомина, Максимова, Лопаткина – это разные имена одного явления, того единственного явления, которое может возвысить человека, поднять его над животным существованием – искусство. Поэтому я хочу закончить свое выступление вопросом, который в последней части последнего тома моей только что завершенной эпопеи «Буриданы» задает некому весьма высокопоставленному современному российскому политику одна из его дочерей. Она спрашивает:

«Папа, а если бы тебе пришлось выбирать между Иисусом Христом и Ульяной Лопаткиной, кого бы ты выбрал?»

Политик, человек находчивый, выходит из положения, ответив:

«Ну, я бы, наверно, выбрал Христа, чтобы мама не приревновала.»

На что дочь говорит серьезно:

«А я бы выбрала Лопаткину.»

Что на такой вопрос ответил бы Пушкин, угадать несложно. Но чтобы мир вокруг нас стал светлее, прекраснее, надо, чтобы такую позицию заняли и те, от которых зависит духовное развитие общества. Мир ждет новых Медичи – будут они, будут и новые таланты.

Выступление на заседании Пушкинского общества в Эстонии, 7 июня 2014 года