Каноны и время. Полная версия

 

 

 

 

Каноны и время

или

Рыба второй свежести в подвале Гобсека

 

 

( заметки к теории относительности

исторического времени)

 

 

 

 

Я не литературовед, а писатель, посему человек консервативный и отношусь с подозрением к новым словам, которые не сам придумал. А к термину канон я вообще сначала проникся антипатией, потому что впервые встретил его в рецензии на собственный роман, где неким очень молодым автором было сказано, что оный “не входит в современный эстонский литературный канон”. Но затем я прочел в интернетовском журнале russ.ru интересную статью своей научной руководительницы студенческих времен Ревекки Фрумкиной “Размышления о каноне” и подумал, что всякое слово, в сущности, можно использовать как по-глупому, так и по-умному. Не знаю, что у меня получится, в какие дебри я попаду и смогу ли из них выбраться, но рискну.

 

 

 

 

Литература и народы

 

 

 

 

Ревекка Фрумкина в своем эссе говорит о том, что в каждом обществе невольно образуется некий набор текстов, знание которых объединяет (или разъединяет) живущих в нем людей. Как выразился один мой знакомый, молодой московский кинорежиссер, когда я спросил, что для него означает “Мастер и Маргарита”: “Ничего особенного. Это просто пятьдесят процентов интеллектуального минимума россиян.” Другими пятидесятью процентами он считал, естественно, Ильфа и Петрова.

Так вот, мне хочется рассмотреть проблему канонов в отношении разных народов и прежде всего, больших и малых. Уверяю вас, тут можно найти один из ключей, не самый главный, но все же достаточно важный к пониманию того, почему так трудно дается народам это самое понимание, в смысле взаимо-.

Большие народы или, скажем для точности, большие литературные народы характеризуются тем, что для них существует канон, выработанный на основе собственной литературы. Свое всегда ближе, понятнее и, главное, задевает больше. Как отметила Р.Фрумкина, трудно, пожалуй, найти в России человека, который хоть краем уха не слышал бы про Евгения Онегина. Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов, возможно, и Гоголь, в общем, такая самая-самая классика даже при плохом преподавании и учениках, предпочитающих Микки-Мауса, все равно образует некий культурный фон, знакомый, узнаваемый если не в деталях (а помнишь, как?..), то по крайней мере, в неких общих чертах — как природа. Монархия, отечественные войны, революции, религия, расцвет и упадок элиты, бюрократизм — на все эти явления, с частью которых русский человек сталкивается и поныне, он всегда может посмотреть глазами соотечественника-классика, сравнить разные взгляды, принять ту или иную точку зрения. В этом смысле художественная литература это некое ядро культуры, которое, возможно, в будущем распадется, а возможно, наоборот заменит собой другой более важный пока, увы, компонент общности людей одного народа — религию.

Вот у маленьких народов такое культурное ядро очень часто отсутствует. Из всей эстонской литературы я худо-бедно могу назвать два романа, которые в какой-то степени способны претендовать на всеобщую известность и значимость. На всякий случай назову эти произведения, возможно, первое из них даже что-то говорит очень образованному русскому читателю поколения советской эпохи: это “Истина и право” Антона Хансена Таммсааре (в русских переводах обычно подаваемое как “Правда и справедливость”; типичное для советской эпохи искажение смысла). Второе — юношеский, если не детский роман Оскара Лутса “Весна”, первое предложение которого “Когда Арно с отцом пришли в школу, уроки уже начались” в Эстонии цитируют так же охотно, как в России таковое “Анны Карениной”.

И все. Естественно, есть еще поэзия, к тому же, в художественном смысле лучше прозы, но мне все-таки кажется, что влияние эпического жанра на расшифровку реальности заметно больше (недаром “Онегин” в русской классике стоит особняком, а “Героя нашего времени” изучают в школе вдоль и поперек — я сам как-то даже защищал Печорина на литературном суде, и происходило это в национальной школе, на уроке эстонской литературы).

Но как известно, свято место… и т.д. Эстонцы нынче — народ грамотный, увлеченно читают и читали уже в двадцатые-тридцатые годы прошлого века, так чем же они духовно питаются?

Конечно, иностранной литературой.

То, что для русского читателя, как точно приметила Р.Фрумкина, на периферии литературного канона, для эстонца в центре или около него. Около — потому что при отсутствии собственного центра весьма трудно создать его из чужих произведений. Все чужое намного более разнородно, чем свое, и с трудом вступает в прочные взаимоотношения. Ну как создать целостное мировоззрение из Диккенса и Камю, Акутагавы и Александра Дюма, Стриндберга и Хэмингуэя? Может, где-то и хорошо, что взгляд на мир образовывается из такого богатого набора, без предубеждения, создаваемого “своей” литературой — может. С одним моим близким другом, русским по национальности, мы очень далеки друг от друга в своих литературных пристрастиях. Сближает нас только то, что в извечном споре, кого ты любишь, Достоевского или Толстого, мы оба — за первого. А вот во всем остальном -разрыв: мне кажется, что он переоценивает значение русской литературы, а в его слабости к англо-американцам я усматриваю типично русское пристрастие к “главному врагу” эпохи, он же никак не может понять, как мне, взрослому человеку, тем более, писателю, могут нравиться “динозавр” Бальзак и “юношеский автор” Мопассан. Однако при том в целом этот человек умнее и образованнее меня, и что уж совсем точно, обладает очень крепким внутренним интеллектуальным стержнем — таким, какой создает только доскональное знание “своего” литературного канона. У него под ногами — прочная почва, а у меня — пустовато…

Так что, если попытаться изобразить литературный канон малого народа графически, то это, как мне кажется, относительно пустой центр и весьма разнообразная, многоликая периферия, состоящая из переводных произведений.

В школе у меня был один приятель, который, почти как Пастернак, обожал Голсуорси и считал вершиной мировой литературы “Белую обезьяну”. Другой приятель имел более простой вкус, его настольной книгой был “Петр Первый”. Многие любили Гашека, его и сейчас нередко цитируют в статьях. Среди гуманитарной интеллигенции высоко ценился Томас Манн. Иногда вкус определяли совершенно посторонние мотивы, например, в особом почете были книги, изданные во время Первой Республики (1920-1940 г.), как тогда говорили, в буржуазное время, и ставшие раритетом. По причинам, перечисление которых здесь заняло бы слишком много времени, особой популярностью в Эстонии пользовались Кафка и Камю (но почему-то не Сартр). Маркес, когда он появился, быстро стал кумиром, а вот Кортасара до сих пор практически даже не перевели.

Как видим уже из этих немногочисленных примеров, литературный канон малого народа характеризуется разнообразием, случайностью и эклектичностью. При нехватке ресурсов переводится отнюдь не все ценное, например из Ругон-Маккаров на эстонском издано только пять романов, то есть четверть. Много зависит от компетентности переводчиков, от отдельных энтузиастов. У нас был замечательный переводчик с итальянского, который отобрал наилучшее из этой литературы и познакомил с ним эстонцев. Итало Свево, Томази ди Лампедуза и Курцио Малапарте прочно вошли в канон более образованного читателя. В советское время многое зависело еще и от идеологических причин, но и тогда, и сейчас главное решала мода, а поскольку мода изменчива, то и литературный канон маленького народа не может быть слишком устойчив.

Для сравнения посмотрим на канон еще одного малого народа — армян (сведения об их литературных пристрастиях я почерпнул у своей жены, русской писательницы армянского происхождения). В отличие от эстонцев армяне имеют довольно сильный собственный литературный канон, состоящий из средневековой поэзии. Такие фамилии, как Нарекаци, Наапет Кучак и Саят-Нова, известны практически всем армянам. “Книгу скорбных песнопений” Нарекаци на родине издавна называют просто “Нарек”. С прозой дела хуже, и тут армяне, как и эстонцы, отдают предпочтение иностранной литературе. Кстати, эстонцы всегда старались все переводить на свой язык, а вот армяне посчитали, что разумнее хорошо выучить русский и читать литературу по-русски, потому что в этом случае выбор окажется намного богаче. Однако, если вы подумали, что армяне таким образом оказались под влиянием русской литературы, то ошибаетесь: язык языком, а литературу армяне предпочитают французскую. Я спросил у жены, может, это просто она неравнодушна к французской литературе и как бы распространяет свою любовь на всех, но она убеждена, что это не так, и привела мне несколько примеров. Самый любопытный из них: настольной книгой отца ее ближайшей подруги, подпольного предпринимателя советских времен, был “Отец Горио”.

Но при всей несхожести литературных канонов эстонцев и армян у них много общего в сравнении с большими народами. Даже теоретически можно весьма смело постулировать, что для таких народов, как англичане, французы или немцы, как и для русских, канон создается, в первую очередь, из классических произведений собственной литературы. Иностранные авторы больше похожи на экзотичное дополнение, на нечто безусловно обогащающее, но не меняющее главного, своего собственного, в то время, как у малых (литературных) народов такое главное в общем-то почти отсутствует.

 

 

 

 

Религия и народы

 

 

 

 

Я очень надеюсь, что когда-нибудь настанет время, когда литературный канон станет наиважнейшим стержнем духовной жизни народов. Но пока этого не видно, и при всей разнице в художественном уровне библии и “Человеческой комедии” значение первой как связующего элемента западного мировоззрения заметно выше.

По-этому, я думаю, будет интересно посмотреть, как же ведет себя главный “идеологический соперник”, как он проникает в душу народа, и есть ли и тут разница между рассмотренными выше народами.

А ведь есть, и немалая. И отличия эти заключаются  не только в принадлежности к разным ветвям христианства: эстонцев, например, я вообще христианской нацией не считаю. Да, существует такое, довольно распространенное мнение, что эстонцы — протестанты, но по-моему это заблуждение. Эстонцам навязали когда-то христианство, которое они в большинстве своем принимать не желали. В древнейшем историко-литературном памятнике, “Лифляндской хронике Генрика” описано, как эстонцы всячески сопротивлялись новой религии, убивали миссионеров и смывали “святую” воду, которой их поливали насильно, как только крестители поворачивались спиной.

Конечно, в течение тех семи веков, когда эстонской землей распоряжались разные христианские страны — немецкий орден, шведы, поляки и русские, когда эстонская знать отсутствовала напрочь, и ее заменяла, в основном, балто-немецкая, кое-что из религиозной пропаганды запало и в умы эстонцев, но до конца внутренне, добровольно они это учение так и не приняли. То, что Эстония застроена готическими церквями, еще ничего не значит: на самом деле эти храмы воздвигли немцы, а эстонцы обычно работали на строительстве всего лишь каменщиками. (Восхищавшиеся старым Таллином в советское время туристы из других союзных республик зря думали, что это эстонский город: на самом деле это город немецких колонизаторов, а эстонцы — народ живущий в декорациях чужой культуры). Когда церкви были построены, в них заставили ходить и эстонцев; со временем это, возможно, даже вошло в привычку, ведь вся экзистенциальная сторона жизни — рождение, взросление, супружество и смерть — была втиснута в рамки христианского обряда. Но ведь обряд это только этикет, наподобие того, который описывается в учебниках хороших манер; то есть нечто, что надо соблюсти, но что не вызвает внутреннего трепета.

А кто же тогда эстонцы — язычники?

Свой языческий пантеон у эстонцев действительно был, они сохраняли его тайно аж до нашего века и, как во время Первой республики, так и сейчас со стороны энтузиастов предпринимались и предпринимаются попытки воскресить старинную религию; попытки, однако, довольно жалкие. Все-таки мир слишком изменился, и средний эстонец не настолько глуп, чтобы верить в богов плодородия или лесных духов. В качестве последней приманки пропагандисты язычества придумали, что эстонцы якобы прилетели на Землю из космоса, с райской планеты Заднего солнца, но эта явная чужь, естественно, неспособна вернуть соотечественников к временам племенного строя. Все, что эстонцы позаимствовали из своего религиозного прошлого, это любовь к природе на уровне выше европейского среднего. Тоже неплохо.

Таким образом мы, наверно, будем правы, если назовем эстонцев религиозно неопределившейся нацией. Почему не атеистами? Боюсь, что атеизм слишком сознательная религия, широким слоям населения в двадцать первом веке еще недоступная. Неопределившиеся эстонцы в религиозном смысле весьма толерантны и увлекаются самыми разными вероисповеданиями. В советское время был заметен интерес к буддизму и даже дзен-буддизму, весьма популярны были также самиздатовские переводы Кастанеды, сейчас можно летом на улицах старого Таллина встретить красочные шествия кришнаитов, распевающих свои веселые песенки, или группы “обыкновенных” баптистов, с гитарами и нежными сопрано. Религиозную “нетерпимость” эстонское общество высказало только однажды: когда недавно у местных мусульман возникла идея построить мечеть на пути из центра города в Пирита, дабы она хорошо смотрелась с моря, началась дискуссия, достаточно ли удачное найдено для этого сооружения место — ведь оно исказит знаменитый таллинский силуэт.

Таким образом, мы наблюдаем примерно такое же явление, как с литературным каноном — при относительно пустом религиозном “центре” эстонцы имеют широкую и эклектическую периферию. Это можно проследить даже на уровне отдельных личностей. Например, наш известный поэт Яан Каплинский, по образованию французский филолог, увлекался разными восточными религиями, переводил буддистские тексты, восхвалял конфуцианство и изучал эстонское язычество. А президент Мери, в Рождество исправно “отсиживающий” положенные часы в протестантской церкви, известен своими документальными фильмами о финно-угорских языческих ритуалах.

НО эмоциональная жизнь человека требует, чтобы он что-то все же любил, с чем-то себя отождествлял. Меня поразили результаты одного социологического опроса, проведенного среди эстонцев. Больше пятидесяти процентов респондентов на вопрос “Являетесь ли вы верующим и если да, то во что именно вы веруете?” выбрали такой вариант ответа: “Я верю в некую высшую силу, но какая она именно, сказать затрудняюсь”. По-моему, этот ответ вполне характеризует то “девственное” состояние, в котором находятся эстонцы. Они, может, и хотели бы во что-то верить, но во что, не знают. Подобную пустоту, как известно, нередко пытаются заполнить каким-то эрзацем. Человек, неспособный любить людей, заводит, например, кошку. У эстонцев такой сублимацией религиозного чувства является обожествление государства. Они молятся за него, переживают за его судьбу больше, чем за судьбу своих родных и близких, причем делают это поистине с фанатизмом неофитов. Русскому, если он хочет быть принят в эстонское общество, в первую очередь, необходимо мимикрировать именно в этом аспекте.

Конечно, возможно, со временем что-то изменится. Ведь приняли же когда-то христианство добровольно, скажем, шведы и финны. Наш мыслитель времен Первой республики Юхан Луйга полагал, что христианство могло уже в тринадцатом веке стать “береговой добычей” (тем, что после крушения подбирают на берегу) эстонцев, если бы они освоили его добровольно. Сопротивление завоевателям, считает он, перешло и на их религию.

Сейчас предпринимаются некоторые попытки увеличить роль церкви в общественной жизни Эстонии, например, принят закон, на основе которого священники наделяются правом регистрировать браки (чтобы людям религиозным не надо было после венчания бегать еще в ЗАГС). Однако в условиях царящего в Европе религиозного охлаждения вряд ли можно ожидать, что здесь этот пыл усилится.

Что касается религиозного канона русских, то мне, разумеется,сложно и даже как-то неприлично давать ему свою характеристику, но я, надеюсь, что не очень ошибусь, если скажу, что он продолжает иметь довольно прочный православный “центр”. Правда, это суждение чисто, скажем так (пользуясь еще одним модным словом), виртуальное — в России я в последние годы в силу понятных обстоятельств бываю редко, да и круг моего общения там весьма узок. Так что, черт его знает, возможно, на Руси сейчас происходит освоение самых разных религий, и только телевидение продолжает постоянно показывать православных сановников, на взгляд “антихриста”-эстонца непривычно активно участвующих в общественной и политической жизни страны; но что-то мне в это не верится.

Мой друг, о котором я говорил выше, образованнейший человек, может, и не посещает регулярно православный храм, но его внутренняя “пружина” крепко стоит на этой религии, и он переживает за нее не только в личном плане, но и более широко. Например, во время конфликта, возникшего недавно, во время визита Папы Римского на Украину, он мне очень последовательно постарался объяснить, потив чего именно “согрешил” Папа (прозелитизм). Правда, я не могу сказать, что я с ним согласился (по-моему, трудно найти другого такого прозелитски настроенного народа, как сами русские), но все равно где-то в глубине души я позавидовал своему другу: ведь он уже давным-давно имеет заполненный “центр” религиозного канона, в то время как я в разное время и в разной степени увлекался, в поисках собственного “я”, самыми разными религиями, и протестантством, и православием, и даже немного буддизмом, прежде чем остановился (навеки ли?) на “вольтеровской усмешке”.

Я еще ничего не сказал про армян. Думаю, сейчас в дни празднования 1700-летия Армянской апостольской церкви нет нужды подчеркивать прочность их религиозного канона, однако, что касается силы религиозного чувства, то ее сохранности такой длинный срок, возможно, слегка противопоказан. Армяне, как объясняет моя супруга, относятся к церкви, с одной стороны, как к институту, помогавшему во времена многовекового ига сохранить нацию, с другоЙ, имеют с ней отношения, которые можно назвать деловыми (я тебе свечку, ты мне овечку). Тем не менее “центр” их религиозного канона заполнен, а периферия пустует. Мне трудно вообразить себе армян с лозунгом типа того, что, бывает, несут русские: “православие или смерть” (хотя во время геноцида 1915 года многие армяне предпочли смерть переходу в ислам), но еще труднее — представить себе армянина-буддиста, даже если таковые на самом деле существуют.

 

 

 

 

Народы и время

 

 

 

 

 

Оба канона, о которых я говорил выше, имеют одну весьма специфическую черту: они формируются в течение длительного времени. Литературе необходима письменность, для религии, правда, она необязательна, и однако желательна, во всяком случае, повышает “конкурентоспособность” этой религии. Еще литературе, особенно, прозе, нужна история, сам ход истории, это ее главный предмет (я имею в виду отнюдь не исторические романы, а любые, самые обычные). В целом это работа на века. Поэтому я и попробую, в завершение этой статьи, изложить свою теорию “относительности исторического времени”, для чего мне придется отойти от литературы и коснуться, кроме истории, еще и политики.

Я хорошо помню тот момент, когда я впервые понял, что человечество вовсе не живет в одном и том же времени. Был 1989-й год, эпоха больших перемен. Я полетел в гости к своему однокурснику в Ростов-на-Дону. До этого я довольно долго никуда из Эстонии не выезжал. Прилетел, осмотрелся и всем нутром почувствовал, что попал не в другое место, а в другое время. Мне трудно описать это ощущение, его вызвали к жизни не какие-то конкретные реалии — например, казачество тогда еще не возродилось, об этом только поговаривали с большой осторожностью. Однако, вся внутренняя жизнь людей, скажем так, была другой, в сравнении тем, что происходило у меня на родине, она развивалась в совершенно ином направлении, и точки соприкосновения выглядели, как частности, на фоне обшего независимого движения каждый в свою сторону.

Далее я неоднократно сверял тогдашнее ощущение с теми или другими событиями, и неизменно убеждался в его правильности. Так, например, я обратил внимание, что еще до признания нашей, эстонской Второй республики стали возрождаться характерные формы самоорганизации эпохи Первой республики, такие, например, как Кайцелиит (вооруженная организация самозащиты населения), или студенческие корпорации, в которые входят не только студенты, но и выпускники (самая сильная из них, Союз эстонских студентов, в сущности, определяет теперешнюю внешнюю и внутреннюю политику страны). Скоро после достижения независимости был воссоздан Культуркапитал (государственный фонд поддержки культуры), много сделавший для эстонской культуры в 20-30-е годы. Не говоря уже об институтах государственного правления, перенятых у Первой республики.

Потом в течение нескольких лет мы с женой путешествовали каждую осень из Эстонии в Армению через Россию и могли воочью убедиться, насколько по-разному складывается жизнь в этих странах, еще недавно отличающихся друг от друга только некой “экзотичностью”, как быстро везде создается собственный общественный климат, весьма далекий от атмосферы демократических преобразований поры перестройки. Параллельно, читая обзоры о развитии событий в среднеазиатских республиках, я увидел, что демократическая на вид революция в иных случаях может привести к самому что ни на есть феодальному строю. Далее я обратил внимание уже на другие континенты, и понял, что нашел причину того, почему стремление развитых стран навязать третьему миру свою демократическую форму правления ни к чему хорошему не приводит, а освободительное движение Африки на сегодняшний день в смысле прогресса потерпело крах: да, эти страны освободились, но оказались в некоторых случаях чуть ли не в каменном веке.

Я ведь тоже когда-то думал, что человечество живет в одном и том же времени, будучи раздроблено лишь пространственно, а оказывается, все обстоит как раз наоборот: пространственно мир более или менее целостен, охватим, зато во временном смысле он раздроблен, нестыкуем.

Каждый народ живет как бы в своем историко-психологическом времени. Когда тот или иной народ повергается завоеванию, его внутреннее время останавливается, застывает иногда на целые века. Когда же этот народ снова обретает свободу, то он не продвигается из времени, в котором находился, вперед, а возвращается назад, в тот исторический момент, когда его внутреннее развитие было прервано.

Вот почему, подумал я, мы, эстонцы, обладаем неплохими манерами, умеем, образно говоря, “пользоваться ножом и вилкой”, а вести себя поистине интеллигентно, говорить длинными, осмысленными периодами и выказывать по отношению к окружающим естественное уважение, так и не научились. Ведь первое предполагает только хорошую способность к подражанию, в то время как внутренняя культура достигается лишь многовековым воспитанием. А когда нам было “воспитываться”? Наше историческое развитие было в первый раз прервано еще в эпоху племенного союза, до создания собственной грамоты, в начале 13 века. Эстонский литературный язык создали балто-немецкие священники. Наш первый поэт родился только в 1801 году. Когда мы впервые обрели независимость, мы были еще во многом аграрной нацией. А в промежутке между Первой и Второй республиками была еще противоречивая советская эпоха, государство, которое, несомненно, обладало культуртрегерскими склонностями, но проводило таковую политику неуклюже и, что главное, насильно, подавляя внутренний дух народов. Итого всего лишь двадцать (1920-1940) плюс десять (1991-2001) лет свободного развития народного духа в полном смысле этого слова. За столь короткий срок можно при известной ловкости приспособиться к новому окружению, что эстонцы, в общем, довольно успешно и делают, но внутренне мы ведь еще настоящие варвары! Откуда в таких условиях взяться не только литературному, но и религиозному канону?

А в каком веке живут армяне? Как известно, это древнейшая нация, достигшая первого пика своего развития уже в 1 веке до нашей эры, во времена правления Тиграна Великого, когда армянское государство простиралось от Средиземного до Черного и Каспийского морей. Религиозному обращению армян, как уже сказано, 1700 лет, а литература стала создаваться, начиная с 5 века, когда родилась армянская письменность.

Однако впоследствии историческое время армян было приостановлено. Происходило это последовательно, в течении нескольких столетий и завершилось в 14 веке, когда пал последний очаг армянской государственности, Киликийская Армения.

Дальше следовал, по выражению моей супруги, “разрыв исторического времени”, продолжавшийся до двадцатого века. Так что для армян советский период с его полу-условной независимостью был еще совсем неплохим выходом из трудной истории, особенно, учитывая геноцид 1915 года. Зато переход от советского времени к собственному десять лет назад сопровождался войной и экономической блокадой, в результате чего книгоиздания в Армении сейчас практически не существует, но новые храмы строятся.

Я не буду описывать ход исторического времени русских, это было бы с моей стороны просто глупо. Ясно, однако, что эта нация менее древняя, чем армяне, но намного старше эстонцев, и что ее развитие в период, начиная с освобождения от татаро-монгольского ига (или, по крайней мере, от смуты) и кончая октябрьским переворотом 1917 шло, может быть, и не очень быстро, но последовательно и довольно ровно, что способствовало рождению прочного самобытного литературного канона и утверждению религиозного.

Последующий советский период, мне кажется, относительно российского хода времени, тоже должен быть оценен, как приостановка. На это намекают возродившиеся в условиях свободы такие исторические институты, как, например, казачество, вырвавшийся на волю размах русских купцов, некоторая схожесть российской президентской власти с царской и, что, конечно, главное, всплеск православия, быстро подмявший под себя и научный атеизм, и его спутницу, коммунистическую псевдорелигию. Россия, как и все другие республики, не шагнула из советской эпохи прямо в современный демократический мир, а тоже сперва в какой-то степени как бы вернулась “на круги своя”. (Кстати, вот чем я объясняю стремление Беларуси “самоуничтожиться” путем воссоединения с Россией: там отсутствует всякая традиция государственности).

Правда, неясен один вопрос: если советская эпоха — разрыв исторического времени и для России, то кто именно остановил ее время на 70 лет? Черносотенцы, конечно, знают ответ, но поскольку их версия меня не убеждает, выдвигаю гипотезу, что то была очередная неудачная попытка установления на всем земном шаре общего наднационального исторического времени (идея мировой революции).

Если я был историком, я наверняка смог бы дополнить этот ряд экскурсами в прошлое (например, что стало с Галлией после крушения Римской империи), но сейчас приходится ограничиться сказанным.

Итак, подведу итоги. Как мне кажется, путешествуя из одного места в другое, из одной страны в другую, мы оказываемся на самом деле в совершенно другом историческом времени. Это как та самая “машина времени”, которую так любят писатели-фантасты. А торговля между разными странами живо напоминает соответствующую из “Конца вечности” Айзека Азимова (Кстати, если придерживаться такой теории, то совсем по-другому будет звучать вопрос о торговле оружием — морально ли продавать народам, которые сами кроме лука и стрел ничего не изобрели, даже автоматы, не говоря о более современных средствах уничтожения?).

Наглядно встает перед нашими глазами еще одна из главных проблем современности, а именно: бурное, особенно, во второй половине 20 века, развитие транспорта и информатики, сделало, в принципе, технически возможным соединение человечества в одно целое; пространство на этом пути преградой уже не является; но является время.